Julian_Howl
Но я же не отдам Некту яблока!
17.05.2016 в 13:18
Пишет Опавшие листья:

Колодец, мини, NC-17, кроссовер "Агентов Щ.И.Т." с "Первым мстителем"
Не знаю, как почтенная публика к этому отнесется, но мне было НАДО) После Гражданки НАДО вдвойне) У меня свой хедканон с блэкджеком и шлюхами)))

Название: Колодец
Бета: Abigail
Фандом: Первый мститель: Другая война, Агенты Щ.И.Т. (кроссовер)
Категория: слэш
Жанр: ангст, PWP
Рейтинг: NC-17
Пейринг/Персонажи: Брок Рамлоу/Грант Уорд, Грант Уорд/Томас Уорд, намек на Кристиан Уорд/Грант Уорд
Размер: мини, 2262 слова
Саммари: Много лет подряд Уорд не вспоминал прошлое. Он сбросил воспоминания в такой же глубокий и темный колодец памяти, как и тот, в который Кристиан однажды приказал ему сбросить Томаса. Но посох берсерка вытащил воспоминания на свет
Предупреждения: 1. горизонтальный инцест (брат/брат); 2. порка; 3. нон-кон
Примечание: Написано на Зимнюю Фандомную Битву для команды WTF Incest 2016

Это почти физически больно. Крик врывается в мозг, не пробивая насквозь; он застревает там, мгновенно разворачивается, как экспансивная пуля, раскрывается, образуя то, что военные красиво и страшно называют цветком смерти. Крик течет по венам обжигающими волнами, кислотой разъедая вены, насквозь прожигая плоть. Это крик Томаса — высокий, захлебывающийся, болезненно-острый, рвущий в кровь все существо Уорда. Он кнутом хлещет по обнажившимся нервам, подгоняя, заставляя рваться к брату, чтобы прекратить обоюдную пытку, но тело не слушается. Оно спеленуто до полной неподвижности тяжелым смехом Кристиана, прибито к земле, придавлено так, что трещат ребра и нечем дышать.

— Потерпи, — хрипит Уорд, давясь собственным голосом.

Он ползет, упрямо тащит вперед невыносимо тяжелое, почти неуправляемое тело, дюйм за дюймом проталкивая себя сквозь сгустившийся воздух и собственный парализующий страх. Но когда его дрожащие от слабости пальцы касаются Томаса, голос брата срывается на отчаянный, панический вопль, и в его расширенных от ужаса глазах Уорд видит свое отражение.

Это он — его палач, понимает Уорд. Он — чудовище. Это он — тот, кто мучает собственного младшего брата.

— Хватит! — кричит Томас. — Грант, прошу, хватит!

Уорд хочет, очень хочет остановиться. Все что угодно отдал бы он, лишь бы прекратить мучения Томаса, но не может. Уорд больше не принадлежит сам себе. Словно кто-то другой пробрался под кожу, надел его, как костюм, запер в неконтролируемом теле.

— Уорд! — кричит брат, и голос меняется, нарастает силой и глубиной, пока Грант не понимает: это больше не голос брата.

Боль обжигает — слепящая вспышка прокатывается по нервам, и остатки кошмара сгорают в ней. Уорд открывает глаза.

Над головой — серый потолок казарменного блока. На его фоне — лицо Рамлоу, грубо вычерченное аварийным освещением, с забившимися в резко обозначившиеся морщины густыми тенями. Нет ни Кристиана, ни Томаса, они одни здесь, на покинутой базе обезглавленной ГИДРЫ. И еще горит щека от недавней разбудившей его пощечины.

Рамлоу смотрит с уже привычной кривой усмешкой и ждет — не объяснений, нет: он знает, что у всех солдат ГИДРЫ свои скелеты в шкафу, стучащие по ночам костями в кошмарах. Рамлоу ждет подтверждения, что Уорд в порядке и никаких других мер не требуется.

Но в том-то и дело, что он не в порядке. Совсем не в порядке.

Много лет подряд Уорд не вспоминал прошлое. Он запрятал события так далеко, как только мог, сбросил их в такой же глубокий и темный колодец памяти, как и тот, в который Кристиан однажды приказал ему сбросить Томаса. Только так он мог жить дальше, только приказав себе забыть — и он забыл. Но прошлое каленым железом выжглось внутри — как приговор, а потом посох берсерка вытащил воспоминания на свет.

Казалось, он вывернул Уорда наизнанку, живым, кровоточащим мясом наружу. Асгардец сказал тогда, что на поверхность всплывают самые сильные чувства. Боль с самом центре желудка. Ярость, от которой кажется, что сердце вот-вот взорвется. Ненависть. Страх. Стыд. Чувство вины. Все эти эмоции — они рвались наружу, грозя его разорвать. Асгардец предупредил, что пройдут десятилетия, прежде чем эта боль утихнет. Прошло всего лишь несколько месяцев.

Гаррет знал, что делать. Он видел Уорда насквозь, считывал мысли, предугадывал поступки. Он понял, что каждый его поступок — попытка оправдать сделанное. Попытка все исправить. Попытка получить искупление. Он быстро догадался, что нужно Уорду, чтобы прийти в себя. Но Гаррета больше не было.

Зато был Рамлоу.

— Помоги мне, — хрипит Уорд, а может, его губами говорит Томас — он точно не знает.

Рамлоу не удивляется. Ни сейчас, ни тогда, в первую же ночь, когда Уорда впервые скрутило кошмаром у него на глазах — он не стал задавать вопросов и сам предложил боль.

Рамлоу застегивает наручники на запястьях и щиколотках Уорда — им это не впервой, и кандалы уже наготове, — завязывает ему глаза собственной снятой футболкой. Теперь, когда он растянут на кровати, ослеплен и лишен возможности сопротивляться, Уорд чувствует, как разжимается внутри него скрученная пружина. Теперь он может дышать. Нет больше страха совершить ошибку, нет необходимости просчитывать каждый шаг — срабатывает подсознательное: тот, кто его связал, сильнее, а значит, он сможет защитить, в том числе и от себя самого. Значит, можно ему довериться — он знает, что делать. От Уорда больше ничего не зависит, он полностью во власти Рамлоу, а он уже разберется со всем остальным. Главное — подчиняться.

Уорд умеет терпеть боль — всегда умел. Это Кристиан научил его — просто не оставил выбора: либо перетерпеть, либо... Что было бы в этом случае, Уорд так и не узнал. Он научился — и Кристиан переключился на Томаса.

Первый же удар располовинивает его; тело словно распадается надвое, пылая огненно-алым по месту раскола — так рассыпаются угли в костре. Рамлоу не дает Уорду перевести дыхание — ремень снова со свистом опускается на спину, гонит из груди низкий рык. Этой боли недостаточно для того, чтобы потерять сознание — потому что Уорд и не должен его потерять. Это наказание за то, что он сделал с Томасом, и он должен получить его сполна. Но это же — и лекарство, заживляющее внутренние раны. И Уорд закусывает угол подушки, пахнущей сыростью, чужими телами и его собственным потом, глушит рвущиеся стоны, ощущая, как одна боль, физическая, заменяет другую, внутреннюю, и от этого становится легче.

Глупое тело вопит, не понимая, за что ему эта пытка, но стихает выношенная годами боль в груди. Под градом выверенных ударов эмоции теряют силу — так затаптывают костер. Они больше не руководят Уордом, не имеют над ним власти. Власть — у Рамлоу, это он решает, как поступить с Уордом, как наказать и как исцелить. Рамлоу прав. Боль прочищает мозги и расставляет приоритеты. Боль помогает усмирить бушующий внутри ураган эмоций. Боль дисциплинирует.

Удары сыпятся один за другим, и в какой-то момент реальность поддается под их силой, смещается, осыпаясь осколками — и Уорд проваливается в свой собственный колодец, уходящий темным каменным зевом в прошлое. Уорд стонет от боли — но слышит голос Томаса и понимает, что у него получилось его спасти. Он защитил его от старшего брата, взял на себя его боль.

А потом все вдруг исчезает. Нет больше ни Томаса, ни Кристиана; по-прежнему дергает свежие раны и кажется, что по спине танцуют языки пламени, но спасительной, исцеляющей боли от хлестких ударов ремня — тоже нет. Это странно. Рамлоу никогда не прерывал их сессии досрочно, он всегда точно чувствовал момент, когда Уорду было достаточно. Тянет поднять голову и спросить, в чем дело, но нельзя: Уорду этого не разрешали. Он должен доверять тому, кто его связал, иначе все это не имеет смысла.

Уорд ждет, чутко вслушиваясь в шорохи за спиной. Неподвижность и темнота обостряют слух, сознание дорисовывает детали. Тихий шелест — это скользит по коже белье. Скрипит кровать, проминается матрац под чужим телом, и в ухо ползет вкрадчивый голос:

— Что ты сделал с ним?

— Что? — обозначает губами Уорд.

Жесткие пальцы дергают за волосы на затылке:

— Что ты сделал со своим братом? Отвечай! Это приказ!

— Я... — Уорд сжимает кулаки, дергает руками в наручниках, бессознательно пытаясь освободиться. Отвечать — больно, гораздо больнее, чем только что перенесенные удары, и это сводит на нет все усилия, но он не может не подчиниться Рамлоу. — Я его изнасиловал. Кристиан заставил меня сделать это!

— И тебе понравилось.

Это не вопрос, но даже если бы Рамлоу и спрашивал — Уорд не смог бы ответить. Объятый пламенем потухших было эмоций, он только и может, что бессильно простонать в подушку.

— Понравилось, — продолжает Рамлоу. — Вот в чем дело. Тебе понравилось его трахать. Тебе было хорошо в его тесной сладкой дырке. И за это ты и не можешь себя простить. Знаешь что? Я думаю, ты хочешь оказаться на его месте.

Страх прокатывается по телу Уорда горячей волной, когда Рамлоу стаскивает с него белье. Сильные ладони грубо мнут ягодицы, и внутрь ввинчивается большой палец. Это не столько больно, сколько унизительно; Уорду приходится сильно сжать челюсти и задержать дыхание, чтобы не сорваться на постыдный всхлип.

Он слышит, как Рамлоу сплевывает на ладонь, и знает, что за этим последует, но не сопротивляется. Не потому, что он обездвижен: все пошло не так, как они договаривались, и теперь он имеет право потребовать себя освободить. Просто Рамлоу прав: Уорду понравилось насиловать брата. Никогда раньше, да и потом тоже, не испытывал он ничего слаще, чем быть зажатым в тисках желанного тела родного брата, чувствовать пробегающую по нему дрожь и слышать, как умоляюще он стонет: «Грант»... Уорд не знает, понимал ли тогда Кристиан, заставляя его делать самое мучительное, унизительное и болезненное, что только смог выдумать, насколько сильно это влечение к Томасу, или просто пошел на поводу своего больного сознания. Да Уорд и сам вряд ли раньше осознавал, как сильно его тянет к младшему брату. Но когда все закончилось, о его ненормальном желании знали они трое, и даже Кристиан был ошарашен этим открытием. Именно поэтому Томас и сбежал. Не от Кристиана — от него, от Уорда. Сбежал и спрятался так, что Уорд до сих пор не смог его найти и вымолить прощение.

Поэтому какое бы наказание ни придумал Рамлоу — Уорд его заслужил. В любом случае оно принесет лишь временное облегчение, потому что исправить ничего невозможно.

Уорд чувствует, как вместо пальцев внутрь протискивается влажный от слюны член. Это больно, пусть даже и не так, как порка. Рамлоу не пытается быть нежным, но и не причиняет вреда намеренно, хотя понятно, что бережет он скорее себя. Вдавив ладонь в поясницу Уорда, он движется мелкими толчками, настойчиво проникая все глубже и постепенно наращивая амплитуду, пока наконец не входит полностью, и тогда Уорд глухо воет в подушку.

Рамлоу не позволяет ему отдышаться. Он ложится на него сверху, прижимает к кровати, и Уорд задыхается от боли, когда пот с его тела попадает в свежие раны. Это, наверное, тоже часть наказания, а значит, надо перетерпеть, но перед глазами вспыхивают разноцветные мохнатые пятна, и сознание затягивает мутной пеленой. Рамлоу больше не пытается быть осторожным, теперь он грубо насаживает его на член, словно бьет. Где-то в спутанном сознании Уорда мелькает мысль, что это тоже порка, только уже не снаружи, не по спине, а внутри. Такие действия кажутся ему обоснованными: глубинную боль только так и можно вылечить.

Сознание вновь балансирует на грани, на шатком парапете над уходящим в темноту провалом колодца, и после очередного болезненного толчка Уорд не удерживается, срывается вниз. В ушах — свист, переходящий в хохот Кристиана, и срываются с губ жалкие стоны, но Уорд не узнает своего голоса, пока не понимает, что это голос Томаса. Это его мольбы он слышит, его тело корчится под тяжестью навалившегося сверху нежеланного тела, это его страдание заставляет балансировать на грани обморока, потому что Томас сейчас — это он сам. Он справился, он занял место брата и принял на себя его муку, он смог защитить его от Кристиана.

Облегчение приходит ненадолго и тут же сменяется страхом: Кристиан от такого придет в ярость и неизвестно, какое еще насилие выдумает он в наказание. Но чьи-то губы прижимаются к шее нежно и горячо, чьи-то руки успокаивающе сжимают скованные запястья, и откуда-то приходит понимание: он не один. Ему есть на кого положиться, здесь рядом тот, кто сможет его уберечь.

Разжимаются челюсти страха и беспомощности. Связанный, обездвиженный, распластанный по кровати под телом Рамлоу, потерявшийся в собственных воспоминаниях, Уорд понимает, что никогда еще не чувствовал себя настолько в безопасности.

У него хватает сил вытерпеть все до конца и не потерять сознание. И только когда Рамлоу, под корень вогнав в него член, кончает, Уорд позволяет себе сказать:

— Освободи меня.

Хмыкнув, Рамлоу неспешно расстегивает наручники и тянется за пачкой сигарет.

— Ну и ублюдок был твой старший брат, — цедит он, закуривая. — Я видел, как ломают людей. Только у наших спецов было оборудование и знания, а у этого... Кристиана — только собственная больная натура.

Уорд поджимает губы, накидывает рубашку на исполосованную спину. От боли закатываются глаза и дыхание застревает в горле, но он упрямо заставляет себя перетерпеть и посмотреть на Рамлоу. И не видит в его взгляде того, чего ожидал.

Гаррет всегда после сессий смотрел на него свысока, с легко читаемой гадливостью, как смотрят на неприятное насекомое, которое нужно взять в руки. Уорд считает, что Рамлоу должен смотреть на него так же, поэтому избегает встречаться с ним взглядом. Но после сегодняшнего, после того, что он сделал и что заставил почувствовать, Уорд находит в себе силы взглянуть ему в глаза.

И видит: вопреки всему Рамлоу смотрит на него, как на равного.

***

Через несколько дней становятся очевидными две вещи. Во-первых, новой головы у ГИДРЫ не выросло. От некогда могущественной организации осталась только кучка разрозненных бойцов, вышедших с их базой на связь — остальные либо залегли на дно, либо были мертвы. Во-вторых, кошмары наконец отступили. В первое не хочет верить Рамлоу, а в последнее — Уорд. Он по-прежнему с опаской ожидает ночи и не позволяет себе убрать наручники с перекладин кровати.

В конце концов, когда дальнейшее ожидание становится бессмысленным и возникает необходимость решать, как действовать дальше, Рамлоу говорит, что хочет возродить ГИДРУ. Более того — он предлагает Уорду ее возглавить.

— Почему я? — спрашивает Уорд. — Почему не ты?

Рамлоу пожимает плечами:

— Потому что я оперативник. Я знаю, что такое работа под прикрытием, но мое дело — это открытый бой. А во главе такой организации, как ГИДРА, должен стоять человек совсем другого склада ума и других навыков. Ты — шпион, причем, как говорят, лучший после Романофф, — Рамлоу щурится, криво усмехаясь, и добавляет: — Хотя я бы сказал, все ее преимущество перед тобой — в том, что у нее есть сиськи.

Уорд отвечает ему такой же кривой ухмылкой и откидывается на стуле.

— Так что манипулирование — это по твоей части, — продолжает Рамлоу. — И вообще, разве ты не хочешь отомстить Щ. И. Т. у?

— А ты?

— А я пойду за тобой.

И тогда Уорд соглашается.

Он не говорит Рамлоу, что не верит и никогда не верил в идеалы ГИДРЫ. Не рассказывает, что пошел за Гарретом только потому, что нуждался в отце. Не признается, что ему нужен был человек, который даст ощущение спокойствия и защищенности, который скажет, что все хорошо и что он ни в чем не виноват, который поможет справиться с измучившими его болью и чувством вины. Он знал, что Гаррет использует его, видел брезгливость и презрение в его глазах. Уорд понимал, что Гаррет дает ему ровно столько боли, сколько было нужно, чтобы он мог функционировать, чтобы продолжил служить ГИДРЕ и делать свою работу. Но с Рамлоу все было не так.

Поэтому Уорд не говорит, что не верит в идеалы ГИДРЫ. Ему достаточно того, что в них верит Рамлоу.

URL записи

A что, в Агентах ЩИТа был Рамлоу?
Может, и мне тогда пора глянуть это дело...
Хм...

@темы: Фанфики, Креатив, Marvel и Ко